Глава 1

Стоял самый обычный день в Пучине Долиара — страны, не видавшей равных. Кто-то зевнул и обрушил проклятья на разбудившее его солнце, которое нагло разрушило иллюзию грез лучами, ворвавшимися сквозь завесы окон. Кто-то готовил одежду к выходу, а его сердце замирало от одной только мысли, что обладатель туники найдет хоть малейший изъян. Один так и не узнал сна, выстраивая на расправленных свертках известные лишь ему линии, уходящие иногда в порыве эмоций создателя далеко за границы материала и встречаясь с оградой книг, возведенной в громадные столбы, которые могли в любой момент покачнуться и отпустить углы папируса. Иной человек не встретил сон по воле других людей, обреченный следовать указаниям, терпеть унижения и принимать удары.
Где-то на окраине города, в месте, напоминавшем кратер вулкана, на стенах едва различимо висели люди, их руки и ноги были разведены веревками врозь. Палящее солнце, словно злостный каратель, ставило свое клеймо на и без того испещренную ожогами кожу, не забывая при этом расплавлять боль, спешащую унести каждого в вечный мрак забвения. Тяжелый воздух не давал возможности дышать полной грудью. При попытке пропустить скомканный кашель в пересохшем горле словно прорастали игры. Руки подвешенных с эхом внутри стонали от стягивающих запястья веревок, норовивших вот-вот превратиться в лезвие. Пробиваясь сквозь песчинки — следы купаний в земле, — кровь то и дело сочилась с колен и локтей, исполосованных сетью пурпурных выпуклостей. Запах веял зловонный, стремясь забраться как можно глубже, задеть все и перевернуть. Жужжащие мухи уже бродили по мертвецам, что встретили свою участь в агонии безвестности.
За что наказаны эти люди? Какое преступление они совершили?
Упустили шанс показать все, на что способны, или не смогли сделать невозможное. Здесь, на арене, все приравнивается к бесполезной трате на них как денег, так и чести. Рабы на то и годятся ― оправдывать ожидания. Если стал угнетенным, никого более не волнует, кем ты был прежде — ты познаешь закон выживания сполна.
Внезапно поток пекла прервался темным пятном, словно на голову надели мешок и солнце больше не сможет пробраться до тонких, разрисованных молниями век. Лязг металла шершаво ударил по слуху заключенного, напротив которого и стояло двое мужчин в одинаковой одежде. Длинноволосый блондин тотчас припал к нагретой солнцем земле. Его глотка словно пропиталась обломками твердейшей породы, отчего сглатывать невесомую кровь стало в разы труднее. Ушибленный нос сразу же отозвался ноющей болью. Юноша едва смог открыть глаза, как вдруг был вынужден вновь уткнуться в голую землю. Вдавливающая голову раба нога и грубый голос рассерженного уполномоченного показывали всю степень злости, бурлящей во фразе:
– Живо вставай!
У угнетенного не было сил подняться.
Если не подчиниться, последует удар ногой. Тогда юноша точно не сможет больше увидеть солнца. Длинные медовые пряди неприятно липли к потному телу, а челка мешала разглядеть путь в подземелье. Ноги дрожали в ничтожной попытке уйти от жарких объятий песка. Прикусив губу, блондин поднялся сначала на одном локте, впиваясь в поверхность земли потрепанным ранами запястьем, затем так же и другим, уже уводя и грудь вверх. Оттуда он слышал далекое пение птиц, раздираемое едкими смешками выряженных в доспехи мужчин. Мысли превратились в туман и постепенно застилали чертоги сознания. В надежде избежать полного провала парень устремил голову к свету утренней звезды, как будто канат, затягивая за собой и тело.
Внезапно горевшая диким огнем кожа ощутила легкую прохладу, что вмиг заставило наказуемого открыть глаза и даже на секунду испугаться. Сдавленный шепот донесся до его слуха, и он выдохнул. Его руку перевалил через свое плечо не кто иной, как Аврелий ― товарищ. Упестренная ожогами тыльная сторона руки упиралась в твердые мышцы и слегка колкие пшеничного цвета волосы.
― Еще больше жалок, ― еле слышным шелестом произнес спасенный.
― Куда уж лучше, чем сдохнуть от побоев надзирателей, Луциллий. ― Этот шероховатый голос можно было отличить от любого другого среди беснующей толпы
Обычному рабу не позволили бы так своевольничать, забирая положенное развлечение, однако Аврелий таким не являлся ― он гордо носил звание элитного гладиатора Долиарской Пучины. Еще никто не смог его одолеть на арене. Мужчина даже удостаивался встречи с императором ― так он получил большой щит с изображением колесницы и узорчатую броню, состоящую из металлических пластин. Аврелий легко играл роль фаворита толпы, потому ему многое сходило с рук и вне сражений. Он не станет жалеть даже друга, однако подобная хладнокровность была его соратницей лишь в бою, когда же в подземелье этот мужчина был символом надежды. Луцилий не раз спрашивал себя: стоит ли доверять Аврелию ― но ответа так и не находил. В подобных местах разум постепенно терял значение слова «друг».
Как только они зашли в прохладную и слабоосвещенную пещеру, из-за выступа выбежала обеспокоенная девушка:
― О Боги! Неси его к Виргинии! ― Она указала в сторону женщины, сидевшей у небольшой дыры в стене.
Аврелий, кивнув, подхватил окончательно ослабевшего товарища и уже с ним на руках двинулся в сторону нужного отсека. Проникающий через отверстие луч играл на растрепанных волосах рабыни. Виргиния словно пыталась схватить само мгновение. Могло показаться, что направленный к свету взгляд замер во времени, пуская окаменение по всему телу. Настолько недвижимой она была сейчас. Однако так все выглядело только со стороны. Рваное покрывало не могло унять едва заметную дрожь, а зрачок то и дело стремился превратиться в неприметную точку на фоне блекло-зеленого круга. Внутри Виргинии разрасталось вовсе не оцепенение. Через дыру в стене она могла видеть, как за скалистыми, совершенно голыми холмами прячется городская жизнь. Именно туда был направлен взор ее воображения. И представления обо всем том, что разворачивалось за стенами, уносили Виргинию из этого места.
В прошлом она была женой лекаря и знала о гладиаторах только как зритель. А сейчас жила одной лишь мыслью о свободе. За стенами арены никто ее уже не ждал, однако женщина упорно не сворачивала с курса и всеми изворотливыми путями пыталась проделать себе дорогу в светлое будущее. Будучи в свое время помощницей на подхвате у мужа, Виргиния все равно не освоила медицину. Ее интересы тогда ограничивались ведением быта и угождением супругу. Однако мир гладиаторов практически мгновенно заставил ее вспомнить и сделать многое из того, что доводилось раньше лишь наблюдать. В меру имеющихся знаний Виргиния постепенно стала лечить не только себя.
В пещере были и бывшие лекари, однако те латали только «приглянувшихся». В условиях гладиаторских поединков собравшиеся здесь рабы уже давно разбились по группировкам и открыто разделяли всех на «своих» и «чужих». Виргиния отличалась от большинства заключенных в этом месте: даже приближенных она лечила за определенную плату. У нее был доступ к тем снадобьям и ингредиентам, что не достать рядовому гладиатору. Ее сердце не дрогнет, кого бы ей ни принесли и какой бы итог ни ждал мученика.
Гладиаторами становились неугодные управляющей верхушке люди: отловленные солдатами бездомные, члены потерявших власть группировок, схваченные повстанцы и преступники всякого толка. Последних ссылали на арену куда реже остальных: только когда требуется пополнение, ведь здесь мало кто остается живым больше недели. Убийство, грабеж, клевета, мошенничество и прочие прелести преступного мира случались ежедневно. Сгружать всех злоумышленников в гладиаторские пещеры не входило в интересы Императора: к этому делу он относился с щепетильной серьезностью. Постоянно выполнялись отчеты о численности заключенных. Понятие о тюрьмах в Пучине Долиара и не существовало вовсе. Несмотря на это, никаких отборов не было. Все решала смертность среди гладиаторов. Если стояла задача набрать определенное количество за день — солдаты это делали, а оставшуюся кучу развозили по разным концам города и там проводили публичную казнь — еще один вид зрелища для господ и обычных горожан. Преступников даже не судили: спасти могла только взятка или покровительство почтенного господина. Женщин практически всегда отправляли на казнь. Их положение в Пучине Долиара в принципе сводилось к минимальному.
Тем не менее Виргиния рвалась на свободу всем своим естеством. Ее не волновало, в какую изнаночную сторону жизни она попала. Все равно влекло к той обертке, в которой она жила раньше. Она хитро плела свою канву здесь, пройдя период отчаяния и ментальной агонии. Рабыня знала, что все происходящее идет так, как нужно ей. Нужно лишь мастерски читать желания других и дергать за ниточки. Цена свободы слишком велика, чтобы размениваться на честность и справедливость.
— Опять ты, Луциллий, — с подбадривающей улыбкой произнесла Виргиния, неестественно-плавно оторвавшись от своих мыслей. — Что же с тобой случилось? Обычно ты хоть и с огромным трудом, но выигрываешь, а тут уже который раз тебя одолевает беда. — Она достала бутыль с незаурядным рисунком и аккуратно приподняла голову Луцилия. Для него словно был специальный набор, что можно смело доставать сразу, когда этот блондин заявляется на пороге.
― Цезонтул [1] решил обойти меня стороной, ― ответил он потусторонним голосом и приоткрыл глаза, пытаясь разглядеть в мутном силуэте женщину.
― Пустые отговорки, ― она задорно засмеялась, а веснушки заиграли на загорелом лице. Только глаза были донельзя выцветшими. Оттого даже искусная маска порой давала трещину. Женщина резко приложила уже смоченную тряпочку к животу пострадавшего. Тот успел лишь зашипеть от боли. ― С такими мыслями любой проиграет.
Чувствуя спиной приятный холод, перебиваемый копьями боли, юноша постепенно приходил в сознание. Подобно лопающимся пузырькам, жар бурлил на животе, груди и коленях. Несмотря на заботу Виргинии, пот все еще скатывался с лица, а волосы взмокали и липли к смуглым щекам. Возвращающаяся ясность сознания приносила вместе с собой и более чем полное ощущение всех увечий. Мягко обволакивая стенки, по глотке уже стекала похожая на масло жидкость и словно разглаживала все кровоточащие раны. Как только резкий запах заставил почувствовать секундное жжение в носу, густые ресницы тотчас встрепенулись, а сам Луциллий вздрогнул.
― Тише, сейчас тебе станет намного лучше, ― вполголоса успокоила его Виргиния, вновь смазывая ожоги. Ее руки двигались очень плавно, несмотря на все подергивания юноши. ― В этот раз она совсем голову потеряла, или как?
― Я просто не придержал язык, ― ответил гладиатор, стараясь как можно реже вздрагивать. Еле заметные кубики пресса блестели прозрачной пеленой мази, что будто запечатывала весь жар ожогов, отчего Луцилию так и хотелось извернуться, поерзать или хотя бы подуть на эти красные участки.
― Да воздадут же пусть Боги этой женщине обсохшие руки, — буркнула лекарь, быстрыми касаниями промыв и смазав израненные колени. На внутренних сторонах бедер она мельком заметила застывшие потертые ручейки крови. ― Почему Всевышние даровали такой устрой жизни, а не равенство: без господ, угнетенных, императоров…
― Боги. Тоже мне. Они покинули нас. Ведь мы для них лишь толпа отбросов. А права… Ты слышала о них вообще? Какие права, Виргиния? Ты была каких-то несколько месяцев назад востребованным человеком в городе, а что ты наблюдаешь сейчас? Побои, ощущение грязи на себе после череды изнасилований? Мне продол…
Вопреки пылающему жару, растекшемуся по всему телу, холод женских глаз заставил не только замолчать, но и ощутить пробегающую вдоль спины дрожь. Виргиния ненадолго замерла, не отрывая взгляда от Луцилия. С мгновение она гневно смотрела на него, однако после перед ней уже кинолентой вертелись события из воспоминаний, отшелушивая слой за слоем реальность. Женщина слегка искривила нижнюю губу и еле заметно прикусила ее, явно стараясь остаться в ясном уме. Отбросив наваждение, она вновь обмазала ожоги зеленой дурнопахнущей смесью. На этот раз движения были резкими и угловатыми. После она достала чистой рукой иглу и нитки.
― Лучше тебе скрыться с моих глаз сейчас же, черный ягненок [2]. Пусть тебе Диара вырвет язык и принесет его в жертву Богам. ― Виргиния завернула предметы в лоскуток ткани и положила их на ладонь Луцилия, самостоятельно сжав его пальцы в кулак. ― Что бы с тобой ни случилось, не появляйся у меня на пути до завтрашнего дня.
Странно выдавив улыбку, юноша спокойно поднялся, будто это действие не окутывало его сковывающей болью. Видеть женщину такой дерзкой было не впервой молодому гладиатору. В пещере не было предрассудков относительно этого: здесь всему мерой служила сила. Будь ты женщиной или мужчиной, ребенком или стариком — тебя будут одинаково гнобить даже свои же. За стенами все представало иначе: прежде всего деньги и положение в обществе, остальное — несмотря ни на что вторично. Женщины беспрекословно подчинялись мужчинам. Таким мир помнил Луцилий. Он и забыть успел, какой воздух на свободе. Многочисленные недовольства военных напоминали, что женщины ― это отребья, которые угодны только для утех и служения мужу. Сам же Луцилий прекрасно понимал, насколько охрана ошибается: здесь эти жены крепли и закалялись до такой степени, что порой им позавидовал бы любой из мужчин.
Та же Виргиния в рядах гладиаторов не так давно, но ее воля и стойкость уже указали на нужный поворот: лабиринт судьбы не умещается в сознании человека, но конец пути последнего всегда предрешен. Эта изворотливая женщина хоть и молилась Эскулапулусу [3], однако свои мази и порошки применяла и для того, чтобы навредить. Ей невосполнимым опытом послужили первые поражения в бою. Познав участь проигравших, Виргиния перестала идти рука об руку с честностью: ее клинки всегда были смазаны ядом, она изготавливала дурманящие порошки, которые распыляла на противника, если не желала его убивать. А последнее делать приходилось. Перечить самой себе, усаживать поудобнее ментальные травмы, но убивать. Идти против собственной веры, перед сном моля прощения у Богов.
Оставшиеся живыми больше недели входили в своеобразный костяк гладиаторов. Но таких было все меньше. Зачастую царила атмосфера суматохи и заразительного страха: новоприбывшие тонули в своей безысходности не в силах в одночасье обрести полное осознание обрушившейся беды. А бояться было чего. Основной круг гладиаторов сполна познал свою участь, и мягкотелые, подбитые горем или наивные пацифисты буквально уничтожались ими: если не на арене, то в пещере. Выживает сильнейший.
При выходе из отсека Луциллий заметил на себе осуждающий взгляд Аврелия. Это нравоучительное поведение раздражало юношу, несмотря на зудящую роем дрожи боль. Золотой Гладиатор даже среди своих был далеко не тем, кто имеет устойчивые моральные принципы. Они у него, подобно течению реки, огибали всякое препятствие, а если вдруг выстроилась «дамба» — Аврелий просто накапливал мощь и выстреливал единым прорывным ударом. Этот мужчина поможет тебе только при условии выгоды. Это не отменяло того, что в его арсенале имелась тысяча и одна маска. Правда, эти напускные просчитанные маневры поведения замечал не каждый, принимая всю сыгранную роль за чистую монету.
Луциллий сделал вид, что его вообще ничего не волнует сейчас, и поспешил скрыться в свой отсек, минуя множество каменных выступов. Устремленный только вперед взгляд все равно улавливал настолько приевшиеся картины, что, казалось бы, уже ничто не удивит. Плачущие. Молящиеся. Раненые. Трупы. Все это скребло по стенкам души юноши и расшатывало сознание, готовясь снять крышку и засунуть внутрь когтистую лапу, разворошить содержимое или и вовсе раздавить. Эта эфемерная темная сущность, правда, пыталась достать его находясь снаружи. Пыталась разрушить сосуд, в котором он сам и находился. Который он самолично возвел. Клокотала и буйствовала, разъяренная и неугомонная.